Tартуский мир

Short stories

Я стоял в тамбуре Balti Ekspress,а и курил, и с каждой сигаретой явственно приближался к тому городу, куда ехал. Провожая взглядом скользившие за стеклом вагона выгоревшие на солнце торфяные поля, я размышлял о событиях недавней истории. Примерно двенадцать часов тому назад я поднялся в воздух с одного широко известного острова в Атлантическом океане, долгое время служившего мне пристанищем. Но не слишком долго. Острова нужно уметь покидать вовремя.  Что я и сделал с легкой душой Робинзона Крузо, созерцавшего с борта увозившего его судна удаляющийся песчаный берег и тогда же осознавшего, что место англичанина в Англии, на родине Шекспира и оксфордского мармелада и so be it. Да и Пятница со своими каннибальскими камрадами махал ему вслед с явным облегчением, если вообще удостоил вниманием отплытие этого странного белого человека.  Сам же Робинзон бросился на узкую лежанку, истомно вздохнул и, грызя сухие галеты made in Great Britain, приготовился наслаждаться дорогой к дому. Вряд ли кто-то ждал его в Англии, за исключением коллег из Тихоокеанского отдела Тайной Разведки Его Величества, и поэтому самому Крузо было понятно, что главное для него не прибытие на место, а ведущий к нему путь. Я, трясясь на раздолбанных временем поролоновых сиденьях уносящего меня на юг вагона, отлично его понимал. Многие из моих сверстников, проходившие воинскую службу на окраинах Советской страны, демобилизуясь, тоже отдавали предпочтение именно в пользу поезда. Монотонная тряска и скрежет вагона, так успокоительно действующие с точки зрения безопасности на железных дорогах России, в поездке домой приобретали другую значимость. В этом был и проносящийся мимо пейзаж, и остающиеся позади абсурдности, и растущее по мере приближения к дому возбуждение. Такого рода наслаждение стоило бы по сути назвать  предвкушением наслаждения, и пережито оно было по меньшей мере за полгода до этого. В армии по такому случаю существовал придуманный и до мелочей отработанный обряд возвращения домой под названием дембильный поезд. Впервые я услышал об этом от своего однокурсника по имени Иллимар.  Он своим невысоким ростом и темнокарими глазами напоминал молодого Наполеона,  сызмальства осознавшего, что за каждое достижение в жизни нужно расплачиваться отказом от чего-то другого. Поэтому и Иллимар решил для себя держаться подальше от всяческих земных благ и обыденщины. Этот парень разрабатывал себя посредством собственной системы, он только посмеивался  над нами, вырвавшимися из дома и как молодые поросята трусившими кругами вокруг общаги на Пялсони, вынюхивая радостно задранными вверх пятачками новые запахи. В то время, как мы горланили под гармошку песни, пока кто-нибудь из старших не распахивал дверь и не орал, грозя прибить нас нашим же музыкальным орудием, Иллимар вел умные беседы о модернизме со студентами старших курсов. Если на наших тумбочках рядом с колбасными ошметками валялись «Крестовые рыцари» Сенкевича и «Хан Батый» Яана, то Иллимар читал таинственные книги, повествующие о бодисатве или о но-театре. Сокровенно завидуя его духовности, мы бездумно предавались требованиям жизни, полагая, что после университета нас все равно ждет лишь прозябание и упадок где-нибудь в Кярдла или в убогом Кохила или еще господь знает в каком местечке, куда забрасывает студентов из заоблачных университетских высей распределительная комиссия. У нас в запасе была еще целая вечность, чтобы выучиться сначала на философа, а затем и на алкоголика. Иллимар и на воинской службе не собирался отказываться ни от своей системы саморазвития, ни от чтения. За такую противоестественную склонность он в первый же год снискал полупрезрительную кличку «лаборант». Понятное дело, сразу же отыскались и добровольцы, пытавшиеся отлучить его от таких вредных привычек. Но поскольку Иллимар наряду со своей программой самообразования сумел освоить и некоторые приемы восточных единоборств, то после двух неудачно закончившихся попыток применения к нему самобытной терапии его оставили в покое. И это было единственное, чего желал Иллимар от Советской армии. По прошествии года службы солдатский статус Иллимара продвинулся, изменив и его прозвище с прежнего «лаборанта» на более нейтрально звучащее «профессор». Никогда бы не думал, что на воинской службе можно так быстро сделать себе академическую карьеру, имел обыкновение добавлять к рассказам о себе Иллимар.  Отдавая должное истине, следует заметить, что Иллимар соответствовал своему титулу не меньше, чем иной обтесывающий студентов Оксфордский динозавр.  В то время, как другие «старики» заставляли «молодых» скрести зубными щетками гальюн или устраивали им на сон грядущий день космонавта, Иллимар читал перед сном однополчанам взятые в библиотеке книги, на обложке которых славянскими буквами было написано «Цицерон» или «Фома Аквинский». Но вот против склонности к издавна устоявшемуся ритуалу  дембильного поезда не смог устоять даже его непреклонный характер. А все это, как он рассказывал, выглядело следующим образом. Сам он с закрытыми глазами и расслабленными мышцами лежит на верхнем ярусе панцирной кровати,  а вокруг  собралась готовая к старту интернациональная команда дембильного состава, состоящая из трех узбеков и одного литовца, каждый из которых держит наготове по металлическому штырю от панцирной кровати. И как только Иллимар, приподняв веки, убеждается во всеобщей готовности к отправлению и изысканным жестом двух пальцев  в рот издает оглушительный свист, стоящий у дверей светловолосый украинец, исполняющий роль начальника станции, взмахивает на этот сигнал белой портянкой и зычно орет: поееххали!, а узбеки с литовцем  в убыстряющем темпе начинают ритмически покачивать штырями, подражая голосом поезду «чух-чух-чух-чух». Синхронно приходит в движение и славяно-азиатский пейзаж за окном, состоящий из двухметрового  сибиряка с водруженной на спину дверью от гальюна и просунутой в ее отверстие головой, белоруса и двух казахов с еловыми и ольховыми ветками в руках. (Я с удовольствием изобразил бы и отечественный пейзаж, пояснил Иллимар, но мне неоткуда было взять эстонцев). Эта братия начинает кругами двигаться вокруг казармы, ускоряя темп, пока великан-сибиряк не рухает в изнеможении и не разваливает этим весь пейзаж. Стоящий у двери начальник станции реагирует на это возгласом: конечная!, Тарту!

   Все это было дурацким шутовством, с горящими глазами рассказывал Иллимар, но было во всем этом нечто подсознательное, я бы сказал, фрейдистское! И он продолжает в том же духе: Будь добр, сынок,  - это он обращается к начальнику станции украинцу, - принеси-ка дедуле стаканчик компота, в горле пересохло. И тот стрелой мчится на камбуз и спустя некоторое время возвращается с до краев наполненным стаканом, осторожно косясь, как бы не расплескать. С прибытием вас, Иллимар Арнольдович, протягивает украинец стакан, заискивающе глядя снизу вверх.

Представляю себе, какое глубокое впечатление на этого желторотого солдатика произвели легенды «профессора» о его героической молодости. И вижу мысленным взором, как тронутый таким почтением Иллимар Арнольдович, облокотившись локтем в позе этруска и глядя мечтательным взглядом в окно казармы, задумчиво осушает стакан с компотом. В это мгновение перед его глазами наверняка предстал Кембридж или Оксфорд, куда непременно доставит его когда-нибудь «дембильный поезд».  

А мой Balti Ekspress взял крутой поворот и с лязганьем и тряской шустро двинулся рассекать  южно-эстонский ландшафт. Я усмехнулся и раздавил окурок в металлической пепельнице на стене тамбура.  Открыв дверь и ступив на двигающиеся железные полоски перехода, я до того, как за мной захлопнулась переходная дверь вагона, машинально сунул руку в карман тем движением, которое со временем стало у меня автоматическим. А началом такому автоматизму послужил происшедший со мной в Англии однажды ночью случай, когда в моей квартире предательски защелкнулся за спиной шнеппер, и я оказался в темном коридоре лишь с зажигалкой в руке и в сигаретном облаке Честерфильда, надо сказать, в шоковом состоянии, к тому же в одних носках. Я снаружи, ключ внутри, а дверь, понятное дело, заперта наглухо. Положеньице скорей комичное, чем трагичное. Покачиваясь как маятник  туда-сюда, я критически посмотрел на свои ноги и, устанавливая равновесие, пошевелил пальцами в носках вверх-вниз. Зажег первую сигарету, открыв тем самым заседание кризисной комиссии. Я как раз возвратился с коктейлевой вечеринки в колледже, поэтому размышления над ситуацией заняли немного больше времени, чем обычно. Мне хотелось поскорей попасть в комнату, скинуть мантию, броситься в постель и уже там дальше думать. Для этого необходимо было попасть внутрь. Для этого нужно было достать запасной ключ. Запасной ключ был у консьержа. Консьерж располагался в будке у парадного входа колледжа. Там он неустанно пялился в экран охранного монитора, как бы линкольновые рыцари или другие злонамеренные шалопаи не проникли через усыпанную стеклянной крошкой каменную стену и не нарушили бы сон англосаксонских девиц. При малейшей тревоге он с воплем выскакивал из своей каморки, как черт из табакерки. В данный момент проку от знания всего этого мне было ни на грош.  Мысленно я обозначил свое местоположение пунктом А, а каморку консьержа пунктом Б и прикинул, что между ними около семисот метров. Обувь из носок делали эту дистанцию астрономической. Зажег сигарету номер два и представил себе, как я в октябрьскую ночь преодолею в носках это расстояние, хлюпая по грязи как последний кретин. Постыдного в этом, может, ничего и не было бы, но я с девяностопроцентной вероятностью мог повстречаться с каким-нибудь отчаливающим к дому преподавателем, усмиряющим после вечернего пивка в этой лунатической прогулке душевные терзания.  Он, замечая меня, конечно, останавливается, и  с присущей англичанам дискретностью, не позволяющей задевать мои национальные чувства, не задает мне вопросов. Возможно, в моей стране просто принято совершать пешие походы поздней осенью в носках. Но позже, с коллегами за обеденным столом с куриным жарким и вином, обязательно, как бы между прочим, заметит: страсть к экономничанью у этих восточных европейцев иной раз просто поразительна, не так ли? И дождавшись с видимым безразличием  расспросов, почему он так считает, с радостью поведает всю эту историю. Черт. Этого мне не хотелось. Пошел наводить ревизию обуви за соседней дверью. Результаты оказались более чем плачевные: аляповатые женские босоножки тридцать восьмого размера и восточные сандалии с блестками сорок первого. Остановил выбор на сандалиях, и, как я и предполагал, они оказались на три размера меньше нужного.

Оставил на входной двери бумажку, чтобы ее не запирали, поплелся при лунном свете вдоль длинной изгороди распластавшегося по стене красноватого плюща в сторону колледжа. Пересек перекресток, вошел в усыпанные заклепками дубовые ворота и сделал эффектный разворот в сторону стеклянной будки вахтеров. Будка, на которой красовалась вывеска Porter,s lodge, была пуста. Выругался и в ожидании вахтера стал от нечего делать изучать вывешенные на доске объявления. Семинар по истории менталитета. Возможность поехать в Африку вакцинировать негров. К кому обращаться, когда тебя сексуально ущемляют и рядом картинка существа женского рода с размытыми чертами лица, которую вряд ли кто захочет сексуально ущемлять. За спиной раздались торопливые шаги. Мимо шла стройная брюнетка в потрепанных джинсах, удивленно посмотревшая на мою комбинацию мантии с восточными сандалиями. Сделал в ее сторону почтительный поклон, сложив ладони лодочкой. Девчонка вздернула голову и изобразила безразличную мину. Мой жест, очевидно, не был квалифицирован как сексуальная атака. Англия полна всякого рода комплексов, неизвестно, какой в данном случае можешь затронуть. После получасового ожидания, куда вместились еще двое прошедших мимо меня англичан, я стал чувствовать себя эдаким безъязыким эмигрантом, справляющим на разложенном посреди площади Пиккадили молитвенном коврике свои странные ритуалы и которого в ближайшие десять минут насмешливыми взглядами пригвоздят к дорожному покрытию. Это чувство все больше вселяло в меня самые невероятные комплексы, требовавшие выхода путем любых насильственных актов. Я понял, что в интересах общества самым лучшим для меня будет удалиться. Напрягая ягодицы, медленно побрел обратно к дому.

В темноте осенней ночи ярко выделялось зажженным светом окно соседней с моей квартиры. За этим окном, я знал, жил Джон Моллфландер, ученый человек с песочного цвета волосами и яйцеобразным строением тела, писавший докторскую диссертацию на тему, звучащую примерно как цементология. Отворил толчком колена входную дверь и положил слегка разношенные мной сандалии на прежнее место у дверей. Затем поднялся по лестнице и забарабанил кулаком в дверь Джона. В ответ раздалось шебуршание и пыхтение, затем долго скрипели всевозможные засовы и запоры. Наконец открылась щелка, в которой возник кроличий нос и округлый глаз. Нос понюхал и глаз моргнул. Добрый вечер, Джон, сказал я как можно непринужденней, как дела? – Ничего, ничего,  сощурив глаз, просипел Джон неестественно надтреснутым голосом.  Знакомые, я смотрю, лица, охохо, чего ты, душа неугомонная, колотишься среди ночи? Могу чем-то помочь? Это он брякнул необдуманно, потому что я тут же радостно воскликнул: Да! Мой ответ охладил Джонов энтузиазм, он инстинктивно сузил дверную щель на пару дюймов. Я  представил его себе во всей красе: невероятно свисающие длинные белые уши, розовый цветастый жилетик, через круглый живот перекинута цепочка от часов и нижняя часть тела покрыта густой белой шерстью. Чертовски самодовольный дикий кролик, подумалось мне, заметно более популярный в английской национальной культуре герой, чем, скажем, вольный охотник без крова над головой. Рассказал кролику свою грустную историю, закончив для усиления драматизма ремаркой «теперь вот дела - говно».  Ммда, не позавидуешь тебе, уж это точно, пробурчал Джон, непроизвольно втянув носом воздух. Даже не знаю, чем тебе помочь,  добавил, намереваясь закрыть дверь и улизнуть в свою нору. Я тут же поставил ногу в дверь. Кролик, чертов кролик, думаю, так легко ты от меня не отделаешься.  Может, подбросишь хоть чем-нибудь прикрыться… уныло спросил, посмотри в прихожей, не найдется ли какая-нибудь подстилка,  добавил без особой надежды, на что Кролик не соизволил дрогнуть ни единым мускулом лица. Самое ужасное таким существам услышать, что кто-то за дверью намекает на ночлег в его норе, тут же захлопнут дверь и – пиши пропало. Я не стал ему намекать на это, настолько я уже узнал этот Оксфорд. Это вам не Пялсони, где любой проходимец может в общаге свернуться на матрасе и неделями там радостно партизанить, как хряк во ржи. Приватность у англичан святое дело и нарушение этого карается погребением заживо. Кролик между тем углубился в дебри своей норы, бегло перебирая там барахлишко и время от времени подавая реплики типа, «у меня здесь старый плащ» или «не подойдут ли тебе старые занавески?» Будь я в Эстонии, такое поведение счел бы за издевательство, но в мире англосаксов это называется  суровой реальностью гостеприимства. «Вот, коврик, кажись нашелся… ай, нет, это целый спальный мешок, точно!» И радостно задыхаясь он протянул мне какие-то серые лохмотья с молнией. Мысленно выругавшись, послал его гораздо дальше его собственной норы и поблагодарил с низким поклоном: спасибо, дружище, спас ты меня от верной холодной смерти! Кролик так и затрясся от смеха: Ну и хорош же ты шутить! игриво погрозил мне на прощанье пальчиком и даже подмигнув круглым глазом, окончательно захлопнул он дверь. «Misere, Domine», пробурчал я, растягиваясь  на манер диккеновского героя на коврике под дверью богача, и пожелал себе спокойной ночи. Проснулся всего разок, когда вернувшийся с попойки сосед этажом ниже грохнул  спьяну на себя какую-то мебель, но в остальном ночь прошла спокойно.

Проснулся утром, лязгая от холода зубами, но бодрый, как антилопа, стянул оставленные кем-то у двери «Найки» и пошлепал в них в колледж, прямо как резвый Ахиллес. Обратно я вернулся уже с консьержем, с которого уже не спускал глаз. Солнышко играло, молочник скрипел своей тележкой, консьерж как козел бодался с дверью, бася себе под нос какую-то английскую песенку. Наконец одним невероятно замысловатым движением кисти он открыл дверь моей квартиры, где там же прямо у двери рядом с полпачкой сигарет валялся мой распроклятый ключ. После этого случая я, закрывая дверь, всегда непроизвольно ощупываю рукой бедро, равно как и при слове «Англия» рука невольно тянется к кобуре. Островные рефлексы. Усмехаюсь я себе. Однако и сейчас у меня в кармане нащупывался какой-то металл. Сунув руку в карман, извлек оттуда тот самый ключик, на котором выбито Fox. Вот она, та самая неверная лисица, грел я этот кусочек металла в руке, пока его температура не сравнялась с моей собственной. Теперь он частица меня. Очевидно, доказывая таким образом свою необходимость. Поднес ключик к глазам. «Mind the gap», сказал ему на прощанье и верным движением сунул между двумя трущимися туда-сюда одна о другую жестяными пластинами дверного перехода вагона. Дзинннь! испуганно воскликнул ключик, но прежде чем он долетел до земли, я успел отъехать от него на неизвестное расстояние. Затем прошел в вагон и ни о чем больше не думал. 

[---] 

Translated by Ljudmila Simagina


Copyright © Estonian Literature Centre. Designed by Asko Künnap. Software by Sepeks